Общие сведения о соотношении зарплаты и стоимости продукции иллюстрируются ситуацией, сложившейся на Путиловском заводе в 1908—1913 годах.
За рассматриваемые пять лет номинальная заработная плата возросла всего на 2%, хотя стоимость продукции, выпущенной одним рабочим, увеличилась почти на 50%, а прибыли завода возросли в 3 раза.
На Луганском паровозостроительном заводе прибыль за 13 лет увеличилась в 23 раза, а среднегодовая заработная плата одного рабочего в 1912—1913 гг. по сравнению с 1901 г. увеличилась только на 7%.
Средняя повременная дневная зарплата в 1900—1901 гг., учитывая и сверхурочные заработки, составляла 1.06 руб., а в 1912—1913 гг. — 1,17 руб., средняя поденная плата выросла с 1,74 руб. до 1,90 рубля.

Е.М. Дементьев в своем исследовании привел сравнительные данные по зарплате в различных отраслях промышленности Московской губернии, Англии и США (штат Массачусетс).

В России в месяц она составляла у мужчин 14 руб. 16 коп., у женщин — 10 руб. 35 коп., у подростков — 7 руб. 27 коп., у малолетних рабочих — 5 руб. 08 копеек.

В Англии (в пересчете на рубли) зарплата соответственно составляла — 21 руб. 12 коп., 18 руб. 59 коп., 13 руб. 22 коп., 4 руб. 33 коп., а в США — 65 руб. 46 коп., 33 руб. 62 коп., 28 руб. 15 коп., 21 руб. 04 копейки.

По данным фабричной инспекции, за 1903 г. средний заработок рабочих в Европейской России вместе с Варшавским фабричным округом был равен 217,03 руб., в 1909 г. — 238,55 руб., в 1913 г. — 263.6 рубля.

Для сравнения: в Англии еще в 1886—1891 гг. средний заработок рабочих составлял 608 руб. для мужчин, 313 руб. для женщин, 218 руб. для подростков-мальчиков и 157 руб. для подростков-девочек.
Средний заработок американского рабочего на основании результатов одиннадцатого ценза 1890 г. составлял 870 руб. в год, а в 1910 г. — уже 1036 рублей.

На основании сравнения данных, собранных в России в 1900— 1910 гг., и результатов исследований, проведенных в 1905 г. департаментом труда английского Министерства торговли о положении рабочего класса Англии, Бельгии, Франции и Германии, а в 1909 г. — и США, можно заключить, что заработок французского и немецкого рабочих в среднем был более чем в полтора раза выше, чем у российского, а английского — в 2—2,5 раза.

Во Франции заработная плата углекопа составляла:
в 1906 г. — 485 руб., в 1907 г. — 522 руб.;
в Бельгии: в 1907 г. — 545 руб., в 1908 г. — 518 руб.;
в Германии: в 1908 г. — 607 руб., в 1909 г. — 560 рублей.

При этом средний заработок углекопа на Юге России с 1904 по 1908 г. был равен 308 руб., а в 1908 г. — 330 рублям.

Следует особо отметить, что никаких резких отклонений от ценового паритета на продукты питания в Европе и в России тогда не наблюдалось.

Так, в 1901—1905 гг. мука пшеничная в Петербурге имела среднюю цену 168,4 коп. за пуд, в Лондоне (в пересчете на рубли) — 174,8 копеек.
Овес продавался в Петербурге за 76,2 коп., в Лондоне — за 87,9 коп., в Нью-Йорке — за 87,7 коп.;
сахарный песок в Петербурге — 4,96 руб., в Лондоне — 1,64 руб., в Нью-Йорке — 2,58 рубля.

В Москве мясо свинины стоило 5,22 руб., в Лондоне — 8,33 руб.;
масло растительное, соответственно 5,07 и 3,76 (рапс.);
сало (быч.) — 6,29 и 4,38;
масло коровье — 13,27 и 14,08 (рус.);
сыр — 7,54 (гол.) и 6,99 (эдам);
яйца (рус.) за тысячу — 26,84 и 27, 5 (рус.) рублей.

При сложении цен всех десяти продовольственных товаров суммы окажутся примерно одинаковыми: для Москвы (Петербурга) — 71,63 руб., для Лондона — 69,29 рублей.

Отсюда следует, что при сравнении заработков российских и английских рабочих ценовой фактор по продовольственным товарам можно не учитывать.

Низкая номинальная зарплата являлась основой и незначительной покупательной способности русских рабочих.
Например, в 1880-х гг. ежемесячный расход на питание, обувь, водку и табак одинокого шахтера в Славяносербском уезде составлял 15—18 руб. в месяц при среднем заработке в размере 19 руб. 50 копеек.
В 1901 г. такие же расходы одинокого рабочего Кальмиус-Богодуховских копей были равны 15 руб. 33 коп. при среднемесячной оплате труда в размере 23 руб. 17 копеек.

В 1902 г. при средней зарплате шахтера Донбасса в 24 руб. расходы на самого работника (питание и одежда), по данным обследования 200 семей, составляли 12,33 руб., на жену — 9,24 руб., на двоих детей — тоже 9,24 рубля.
Всего — 30 руб. 81 коп., что на 6 с лишним руб. превышало доходы рабочего.
За первое десятилетие XX в. минимальные расходы на питание и одежду рабочих на Юге выросли на 25%. Следовательно, расходная часть бюджета семьи рабочего из 4 чел. составляла как минимум 38 руб. 51 коп., а в год — 462 руб. 12 копеек.
Показательно, что в 1910 г. администрация Александровского завода в Екатеринославе выдавала детям рабочих учебники, одежду и обувь, если их родители получали меньше 35 руб. в месяц.

На Рыковских копях Донбасса в 1910 г. питание и жилье одиноких рабочих обходилось им в 12—15 руб. при заработной плате в 16— 25 рублей.
По сведениям Новороссийского акционерного общества, минимальные расходы на питание одинокого рабочего в 1914 г. составляли 11 руб. 35 коп., на другие статьи — 11 руб. 09 коп., а в целом — 22 руб. 44 коп. в месяц.
С учетом расходов на лечение, алкоголь, праздники, печать, помощь родным и пр. расходный бюджет следует определить в 26—27 рублей.
Исходя из этих данных, Ю.И. Серый подсчитал, что примерные минимальные расходы одинокого рабочего на Юге составляли около 300 руб. в год, а семьи из 5 чел. — 660 руб. при расходе на одного члена семьи в 132 рубля.

Из официальных справок шахтоуправлений Кадиевского и Максимовского рудников, а также копи «Председатель Бунге» следует, что в июне 1914 г. из 7 562 горняков 48,1% получали менее 300 руб. в год, то есть меньше прожиточного минимума одного рабочего.

Обеспечить только самого себя могли 19% горняков, семью из пяти чел. — только 3,8% шахтеров.

Весьма скудный бюджет имели и рабочие-металлисты Юга России, если учесть, что в 1913 г. средняя зарплата на доменных заводах составляла 40,2 руб. в месяц: на Юзовском — 36,3, на Днепровском — 36,1, Александровском — 45,3, Петровском — 41,4, Донецко-Юрьевском — 46,9, Дружковском — 40,0, Макеевском — 56,5, Таганрогском — 40,0, Краматорском — 34,8, Кадиевском — 39,7 руб. и т.д.
На передельных заводах среднемесячная зарплата равнялась 42,9 рублям.

В 1912 г. на скудное питание, включающее хлеб и овощи, одежду и квартиру одинокий квалифицированный киевский работник тратил в среднем 75,63—76% своего заработка, а семейный — 83,93— 86,68%.

Бюджетный дефицит присутствовал в 52,4% обследованных рабочих семей. В Киевской губернии ситуация была еще хуже.
Здесь средняя зарплата рабочего составляла 13 руб. 16 коп. в месяц.
На питание семьи из 4—5 чел. рабочий мог израсходовать только 2,5—3,5 руб. в месяц на каждого.

В результате, на одежду, квартиру и другие нужды уже ничего не оставалось.

В Москве у фабрично-заводских чернорабочих Басманной части в 1899 г. средняя заработная плата (без штрафов и вычетов) составляла 14 руб., у специальных рабочих — 29, у подростков — 6,50 на хозяйских харчах, у женщин — 9 рублей.
После расходов на питание, койку, одежду, обувь и другие надобности у одинокого чернорабочего оставался 1 руб., у семейного, учитывая расходы на детей, получался большой дефицит; у одинокого специального рабочего оставалось 10—15 руб., у семейного расход покрывался доходом.
Большинство рабочих, имевших семьи в деревне, посылали туда свои накопления: чернорабочие — от 45 до 60 руб. в год, специальные — от 100 руб. и более.
Семейный рабочий, живший в Москве с женой и детьми, также посылал деньги в деревню: чернорабочий — от 3 до 15 руб. в год, специальный — от 5 до 18.

Исследование бюджетов рабочих, проведенное полковником В.И. Руденковым на Ижевском оружейном заводе в 1903 г., показало, что основным источником существования рабочих были заводские заработки (92,6% всех доходов).

Главными статьями расходов являлись питание (60,7%), одежда (20,8%), плата за квартиру и отопление или содержание собственного дома (9,6%).
Расходы на 5,5% превышали доходную часть бюджетов рабочих.
Из 22 бюджетов 14 имели дефицит.
Разрыв в зарплате был огромным: от 5,51 руб. до 30,58 руб. в месяц при средней зарплате 17,5 рублей.

В 1907 г. на Камско-Воткинском казенном заводе была установлена годовая средняя норма бюджета рабочей семьи, состоявшей из 3—4 чел., в сумме 507 руб. в год (квартира — 60 руб., отопление — 45, освещение — 12, одежда — 150, питание — 240 руб.) при среднем бюджете по Европейской России в размере 350 руб., а в Петербурге — 440 рублей.
Зарплата на этом заводе в 1906 г. была следующей: в сталелитейном цеху — 322,41 руб., каменном — 166,46, меднолитейном —252,02, чугунолитейном — 281,11, листокатальном — 265,29, сварочном — 393,8, токарном —353,8 рубля.

При подобных бюджетах выходом для рабочего было недоедание, ограничение себя в удовлетворении других потребностей, отправление на работу малолетних детей, сдача углов и прием столовников.

Низкая зарплата рабочих приводила к тому, что содержать на нее свою семью могли только примерно 20—30% из них, что значительно, по сравнению с другими странами, увеличивало долю замужних женщин, вынужденных работать в связи с недостаточностью заработка главы семьи.

Динамика здесь была следующая: в 1901 г. на предприятиях, подотчетных фабричной инспекции, трудилось 453 352 женщины, в 1908 г. — 546 346, в 1913 г. — 723 913.

Труд малолетних с 1901 по 1913 г. на данных предприятиях официально оставался на одном и том же уровне, зато привлечение к труду подростков существенно возросло: с 146 177 в 1901 г. до 224 932 в 1913 году.
Можно предположить, что непосредственным результатом массового привлечения в промышленность женского и детского труда явилось удешевление рабочей силы мужчин, вытеснение их из промышленности, рост безработицы и аграрное перенаселение.
Это прямо признали чины фабричной инспекции на своем съезде в апреле 1905 г.: «Вообще труд женщин и подростков оплачивается чрезвычайно низко, количество же тех и других, особенно в прядильноткацкой промышленности, возрастает с каждым годом, рабочие-мужчины жалуются, что женщины и подростки “цену сбили” и на их работу».

Подробнее см. Волков В.В. Заработная плата русских рабочих в конце XIX - начале XX в. // Вопросы истории. 2018. № 10. С. 67-89.

https://vk.com/album-162646481_258591187

Авагян: ДИКОСТЬ И БЕЗУМИЕ – СОЮЗНИКИ
Чем рациональное описание процесса отличается от безумия? Рациональное описание идёт последовательно, без «тёмных мест» и описывает получение доказуемого, повторяемого результата. Таковы рецепты кулинарных блюд или учебники по узко-техническим дисциплинам. Берём вот это, добавляем вот это, получаем вот это – можете повторить. Безумие же не содержит ни последовательности, ни полноты изложения, и указывает на недоказуемый, не повторяющийся в опыте результат. Под «безумием» в узком смысле мы понимаем распад рациональности, пост-рациональность. Под «дикостью» - пред-рациональность, состояние, когда рациональное мышление ещё не успело сформироваться.

Отсюда ясно, что дикость – гораздо более здоровое и более перспективное состояние сознания, чем безумие. Дикость выступает семенем разума, тогда как безумие – его гнилью.

Но ясно и другое: будучи пост-разумом, безумие гораздо более витиевато, изысканно, сложно и замысловато, чем простая первобытная дикость неуча. У безумия разум был, и развалился, многое от себя оставив, а у дикости – он только предполагается в неведомом будущем.

+++

В приложении к экономике дикость характерна отличием от двух базовых основ цивилизованного поведения и цивилизованного образа жизни. Она лишена справедливости распределения и трансформации производства согласно потребностям справедливости.

Если, например, на необитаемый остров попадут цивилизованные люди, то они разделят припасы поровну, независимо от скудости припасов. Дикари же решат вопрос дракой, в которой кто-то получит всё, а кто-то ничего. В этом и проявляется распределительная дикость: в культе грубой силы и в полном равнодушии к судьбе обделённых. Зоологический инстинкт самосохранения у дикаря очень развит (поскольку он близок к животному миру), а социальная рефлексия ему чужда. Поэтому он всегда поставит личное качество жизни выше, чем общественное качество жизни (среднестатистическое). Особенно остро это проявляется, когда речь идёт о выживании. Но и в менее критических ситуациях тоже проявляется.

Далее, цивилизованные люди, как носители рационального сознания, с первой же минуты начнут трансформацию производственных ресурсов под нужды своей общности. Это означает: они начнут искать возможности увеличить количество пищи, а не способы сократить количество едоков.

- Если чего-то не хватает – говорит цивилизация – то нужно увеличить его производство или найти ему замену.

-Если чего-то не хватает – рассуждает дикость – нужно просто сократить круг пользователей.

Цивилизация расширяет производство под количество людей, делает производство зависимым от социальных целей. Дикость производства не расширяет, да зачастую и вовсе не имеет никакого производства. Она уменьшает количество людей до возможностей имеющегося потребления.

Мы говорим о противоположных позициях: экономика ли существует для людей, или люди для экономики? Во втором случае люди выступают лишь расходным материалом, который берут, как гончар глину, по потребности. Если у вас 100 человек и 10 рабочих мест, то вы не места будете расширять под людей, а людей сократите до количества мест.

Если цивилизация открывает бесконечность развития, то дикость сводится к тупику вымирания. Ведь прибывающее число может прибывать бесконечно, а убывающее – убывает только до ноля.

Все дикие и безумные экономические концепции новейшего времени ведут человечество именно к тупику вымирания. Никакого иного итога у потребительского отношения к человеческой жизни, которая востребована не сама по себе, а только по мере производственной надобности – быть не может.

Дикарь оперирует привычным ему миром благ. Он не знает, как увеличить их количество, а зачастую и не верит в саму возможность увеличения их количества. Прогресс производственных и технологических форм ему и незнаком и непонятен. Он привык к пределу возобновляемой суммы благ и искренне недоумевает: если её вчера на всех не хватало, как же может завтра на всех хватить?!

Блага как данность, а не как результат усилий – такое понимание свойственно вообще всему животному миру.

Именно в силу такого зоологического мышления в Правительстве РФ обиженно высчитывают, сколько работников приходится на одного пенсионера, и подчёркивают их арифметическое убывание: мол, раньше их было шесть, потом три, а теперь и вовсе два… Будучи умственно недоразвитыми, они не понимают, что производительность труда, выработка на одного работника – в цивилизованном обществе со временем растут. И растут гораздо быстрее, чем число пенсионеров!

Скольких людей с лопатами может заменить один экскаваторщик? Скольких пахарей с сохами – один тракторист? Скольких грузчиков-крючников заменит один грузчик, работающий на автоматическом погрузчике? И при чём тут количество работающих по отношению к количеству пенсионеров?

Это как раз и есть взгляд дикаря – на блага, как данность, а не как результат усилий. Дикорастущий маис для обезьяны просто есть. Она его не сажала и понятия не имеет, почему он снова и снова вылезает из земли. Она привыкла к сложившемуся в экосистеме количеству маиса, и не может даже подумать о том, чтобы искусственно его увеличить.

Точно так же и современные либералы, недалеко ушедшие от мартышек, не могут даже подумать о производстве – слуге людей. Для них люди – слуги производства.

И его расходный материал, от излишков и завалей которого нужно избавляться (в воображении сразу встают «фабрики» Освенцима).

+++

Из четырёх арифметических действий у либералов начисто пропали два: умножение и прибавление. Они умеют только отнимать и делить. Причём отнимать и делить то, что возникло без всякого участия с их стороны, «само собой» (как они думают). Это мало чем отличается от представлений гориллы о дикорастущем банане. Банан надо, во-первых, найти. А во-вторых, сорвать и съесть (соответственно, «экономическая свобода» и «налогообложение» у либералов).

Вряд ли они понимают, что их «свободный рынок» погружает общество в ловушку не-развития. Складывается баланс, при котором всё, что выгодно, начинают делать. А чего не начали делать – того уже никогда не начнут, потому что оно невыгодно. Так могут пройти и века, и тысячелетия – потому что движение прогресса к высшим формам, в том числе и производства, требует государственного участия, поддержки того нового, что изначально, пока не вошло в серию – всегда невыгодно.

Человеку со стороны в рыночном капкане делать нечего: всё, что выгодно – уже кто-то делает, заняв нишу. А делать что-то новое – невыгодно. В итоге такое общество нисходит к кастовому приговору, что, собственно, и случилось с древними людьми, над которыми рынок властвовал безраздельно: сын горшечника становится горшечником, ибо все иные места заняты, а сын никого – никем.

+++

Но устойчивый застой бывает только в теоретических построениях. На бумаге. В реальной Вселенной действует всеобщий, космический закон накопления энтропии в неуправляемых, пущенных на самотёк системах. Энтропия – противоположность энергии. Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятному своему состоянию: а наиболее вероятное состояние – наиболее примитивное из возможных.

Конечно, это касается и экономики. Если она неуправляема из явного (Госплан) или тайного (Масонерия) центра, то в ней неизбежно, по закону накопления энтропии нарастают сбои, неполадки, нестыковки, локальные обрушения. То есть свободный рынок (подчёркиваю – речь идёт не об американском рынке, на котором контроль за ценами ведут три независимых друг от друга государственных ведомства!) – не воспроизводит самоё себя, а деградирует.

И на ту закономерность, что рынок не может произвести нового, потому что всё новое изначально убыточно, именно в силу своей принципиальной новизны, непривычности для потребителей – накладывается накопление энтропических факторов.

Именно поэтому всякое падение в свободной рыночной экономике оказывается неокончательным. Нечто упало, вроде бы стабилизировалось на уровне пониже – а потом снова провалилось.

Этого не понимал последний русский царь – что стоило его семье жизни. Этого не понимают (или не хотят понимать) во всяких Бангладеш, и поэтому там ад кромешный вместо экономики. Уровень жизни растёт только в том случае, если власть его искусственно поднимает. А в автоматическом режиме он только падает. По законам накопления энтропии.

РЕКЛАМА
Приведу пример. Допустим, в стране свободная цена на труд, произвол работодателя при установлении зарплаты. Но вот родились новые люди, или ввалились мигранты, предложение труда превышает спрос, алчущие вакансий сбивают друг другу цену.

Что происходит? Или работодатель снижает зарплаты в силу новых условий. Или не снижает – но тогда оказывается неконкурентоспособен по отношению к более циничному коллеге. Вы понимаете, что именно это и убило русского царя?!

В правление Николая II родилось 50 млн новых подданных. Это – рост населения империи на 1/3. А царь наивно думал, что они сами себе должны искать пропитание. Они пошли искать. На рынок труда. Там всякие Морозовы и Рябушинские, «буржуи Сахаровы и сахарозаводчики Полозовы» расчётливым умишком смекнули, что народу – как грязи, от предложения рабочих рук отбоя нет…

И началось: люди самой своей возросшей массой обрушили и расценки на труд, и условия труда, и какие-либо права работника (которых, впрочем, и без того было немного). Лодка, в которой нарастает вес – обречена однажды утонуть. Чтобы она не утонула – нужно строить большой корабль, создавать новым людям – новые условия и правила игры.

Главное же в том, что государство должно воспретить хищникам хищничать, должно встать посредником в диалоге труда и капитала. Если оно этого не сделает – тогда всем хана: и государству, и труду и капиталу. Козу высаживают на зелёный островок в океане, она в силу инстинкта – выщипывает там всю травку, и оказывается на голой скале. Где и умирает в муках…

+++

Грозит ли нам сегодня такое? Безусловно, грозит. Именно этим путём наши пост-советские государства и движутся. Во-первых, делая ставку на рынок, а не на госпрограммы и планирование, они оказались неспособны к прогрессу. Кто бы что не говорил, реальность не переупрямишь.

Во-вторых, в силу той же ставки, они сталкиваются с ползучей, но постоянной деградацией всех хозяйственных и производственных отношений. И решить эту проблемы косметическими мерами нельзя.

Английские короли выпускали множество эдиктов против «огораживаний», опасаясь потерять вместе с гибнущим крестьянством налогоплательщиков и рекрутов. Эти эдикты тормозили «пожирание людей овцами», но остановить не смогли. Ни один. Потому что короли ведь просто волю свою высказывали, а процессов (например, закупок хлеба по госрасценкам) не организовывали.

Никакая стохастическая система не может сама по себе переходить от более вероятного к менее вероятному состоянию. Это касается не только экономики, вообще любых процессов в Космосе. Но и экономики тоже.

Всякая стохастическая система стремится к наиболее вероятной конфигурации слагающих элементов: то есть провалится крыша у дома сама по себе может, а вот новый этаж сам по себе возникнуть – нет.

+++

Дикость умеет только брать готовое, а искусственно делать трудоёмкие блага не умеет. И порой даже не догадывается, что «так можно было».

Не понимает примат, зачем зёрна кукурузы, вместо того, чтобы кушать – закапывать в землю?! Для него это и смешно, и нелепо.

Но поскольку мы оказались не в доисторическом мире, а в пост-цивилизации, то уместнее говорить о безумии, куда более нездоровом, чем простое незнание и некомпетентность дикаря. Либерал ведь жрать-то привык как цивилизованный человек, он на дикорастущем собирательстве не выживет. Это образ жизни цивилизованного человека он вести не умеет, а потребление цивилизованного человека ему и понятно, и желанно.

Поэтому либералы плодят карго-культы изощрённого и вычурного безумия, в которых цели вполне понятны, а безумны лишь средства и методы их достижения. Но всё это разложение рациональности (т.е. утрата связности и последовательности в достижении цели) распадается в итоге на две неравные группы социопсихических расстройств.

1. Банальное воровство, когда либерал просто утилизирует общую систему жизнеобеспечения в свою пользу, подобно тому, как бомж курочит трансформаторную будку, чтобы извлечь цветные металлы и обменять на бутылку.

2. Патологическая неадекватность картины мира, при которой причинами желанных результатов выступает нечто рационально необъяснимое, не подтверждаемое ни логикой, ни опытом: «хотим много колбасы, поэтому сократим поголовье мясного стада в стране»…

Ну, и конечно, сочетания того и другого, когда неадекватность картины мира помогает вору не считать себя банальным вором, а воровство – позволяет увидеть в неадекватности адекватность:

«вот вы говорите, что это неправильно, а ведь я лично стал жить лучше» и т.п.

+++

Но какими бы сложными путями не проходили процессы неадекватной экономической практики – результаты всегда ведут к одичанию как социальной, так и техносреды.

Простота получения естественным путём образовавшихся благ, подкупающая дикаря – неразрывно связана с их уменьшением. Конечно, дикая яблоня обойдётся садоводу дешевле, но и яблоки на ней – мелкие, кислые.

А что дальше? Или вырваться из мёртвечины либерализма, или падать вниз, экранизируя собственной жизнью архаические эпохи. Третьего-то не дано, ребята!

Вазген АВАГЯН, специально для ЭиМ.; 21 ноября 2018

В недавно появившейся на портале ИА REGNUM статье «О глубинном конфликте в российской экономике», написанной уважаемым мною экспертом и аналитиком Александром Айвазовым, получила продолжение наша полемика по кругу макроэкономических проблем России, где были вскрыты весьма интересные пласты темы конфликта интересов производственных и сырьевых отраслей национальной экономики.

Бывает так, что порой полемика разворачивается из-за несогласованного понимания терминов, а не из-за идейных разногласий между авторами, что и случилось в нашем диалоге. А.Айвазов отталкивался от серии моих прошлых статей, где я упрекал помощника президента С.Глазьева в недоучёте политического фактора в его экономической теории, а так же статьи «Глубинный конфликт российской экономики», где был рассмотрен вышеупомянутый конфликт интересов сырьевиков и производственников.

В своей статье А. Айвазов рассмотрел вопросы ренты и вполне убедительно доказал, что монопольно присваиваемая прибыль сырьевиков — проблема не экономическая, а политическая. Полностью в этом с ним согласен. То, что я не сделал именно на этом акцент в своей статье, за что получил упрёк в недопонимании политэкономии, вызвано тем, что я писал на другую тему — о конфликтологии. Тема ренты — тема совсем другого исследования, что и сделал уважаемый автор. Невозможно, говоря об одном, сказать обо всём. Либерализм же я не упоминал не потому, что я его поддерживаю, а потому, что это стало банальностью и ничего не добавляло к сказанному, являясь, по сути, знаком «свой-чужой» для аудитории.

Но я не могу согласиться с автором в его трактовке вопроса монополии. Если смотреть на вопрос с позиций макроэкономики, то монополии в сырьевом секторе — за исключением Газпрома — нет. Монополия Газпрома — это естественная монополия, как монополия теплосетей, метрополитена и Водоканала. Добыча газа — взрывоопасная технология, и логично, что тут не создают конкуренции. Нигде в мире нет двух конкурирующих государственных газовых компаний. Да и две — не конкуренция. В нефтяной же отрасли у нас как раз конкуренция есть. Но какая?

Там у нас ограниченная конкуренция, которая не является монополией, а является олигополией. Олигополия — это такая форма ограниченной конкуренции, когда появление на рынке или уход с него одного из игроков немедленно сказывается на ценах всех остальных. То есть возможен картельный сговор, что мы и наблюдаем. Справедливости ради надо сказать, что такие олигопольные картели у нас существуют и в сетевой рознице, и в других отраслях. Олигополия — питательная среда для коррупции, и значит, это уже проблема политическая, проблема власти.

В мире крупное машиностроение, автомобилестроение и химия — это состояние между олигополией и конкуренцией. В одних отраслях для олигополии достаточно 6 крупных концернов, в других — 12. Так или иначе, полная конкуренция у нас пока только в кустарном сервисе, мелкой рознице и сельском хозяйстве — там игроков так много, что сговор физически невозможен. И то агрохолдинги и перекупщики влияют на цены, то есть и там идут процессы ограничения конкуренции. Есть ли у нас в нефтяной отрасли такое количество игроков? Нет. Даже сама ОПЕК — это картель. Так что нефть — это олигополия, а методы управления ею отличаются от управления монополией.

А. Айвазов дал очень интересный расчёт нормы прибыли нефтяников, показав, что имеет место частное присвоение общегосударственной или общенародной ренты. «В США рентабельность в добывающей промышленности составляет всего 10% (а не 40%, как у нас), в обрабатывающей промышленности — 12%. Прибыль российских нефтяников — это монопольно высокая прибыль, большая доля которой составляет природная рента, которую должно было бы присваивать государство. Поэтому если считать норму прибыли исходя как раз-таки из мирового и рыночного опыта, то при средней норме прибыли в стране в 10% прибыль нефтяников в литре бензина А-92 не должна превышать 1,5 рубля, а 4,5 рубля в цене 92-го бензина составляет избыточная прибыль (сырьевая рента), напрямую украденная нефтяниками у населения России».

Однако повсюду определяющим фактором является наличие политической воли руководства страны так воздействовать на сырьевую аристократию, чтобы она не превращалась в раковую опухоль на теле общества и экономики. Например, в Китае у местных капиталистов нет никаких проблем — и налоги, установленные государством, выплачивать, и в партию вступать. И попробовали бы они пошантажировать КПК тем, что не будут платить налоги, — бизнес моментально бы отобрали и отдали другому «коммунистическому капиталисту».

Тут я позволю себе процитировать главу аналитической группы «Стратфор» Джорджа Фридмана: «Политики редко обладают свободой действий. Их поступки предопределены обстоятельствами, а государственная политика является ответом на фактически сложившуюся обстановку… Даже самый гениальный политик, стоящий во главе Исландии, никогда не сделает её сверхдержавой… Геополитика не занимается вопросами добра и зла, добродетелями или пороками политиков и рассуждениями о внешней политике. Предмет внимания геополитики — разнообразные безличные силы, которые ограничивают свободу как целых народов, так и отдельных личностей, и вынуждают их действовать определённым образом».

Я в этом месте полностью согласен с Фридманом. Подобная оценка профессиональна, тогда как моральные оценки типа «гармонизаторы» — «деструкторы» и «либеральные глобалисты» — «экономические националисты» переводят профессиональный анализ в русло эмоциональных критериев и мало проясняют суть вопроса.

Оценка, А. Айвазова иная: «Если национальный Лидер будет ждать, когда большинство осознает необходимость перемен в обществе, то он будет плестись в хвосте событий. Настоящий национальный Лидер должен предвидеть развитие событий, опережать их, как это делали, к примеру, Пётр I или Иосиф Сталин». Она грешит экономическим романтизмом, когда не учитываются политические условия назревших экономических перемен. Если лидер чего-то не делает, то у него на это есть намного более весомые причины, чем философия «деструктора» или «либерального глобалиста».

Лидер не должен ждать, когда большинство созреет, это верно, ибо большинство профанно и никогда не созревает. Но лидер должен определить ключевую часть общества и ждать её готовности. Без этого лидер провалится в пустоту и получит то, что Юлий Цезарь получил от Брута.

Как пишет А. Айвазов, Трамп — «экономический националист». Но даже Трамп связан по рукам и ногам политическими обстоятельствами и, по сути, мало что может сделать. И Пётр, и Сталин начали свои преобразования лишь тогда, когда «разнообразные безличные силы» позволили им это сделать. Иными словами — когда баланс сил объективно уже был изменён и к этому оставалось приложить только субъективный фактор. Но изменился ли он исключительно в результате инициативы Лидеров? Конечно, нет.

Едва лишь Евразийский банк развития заговорил о расчётах в национальных валютах, немедленно на трибуну вышел Кудрин и заявил категорический протест против отвязки рубля от доллара, потребовав от власти уступить Западу ради смягчения санкций. Надо понимать, что устами Кудрина тут говорит огромный политический класс, обладающий колоссальным ресурсом власти, и этот ресурс ограничивает власть президента уволить Кудрина или игнорировать его слова. И то, что Путин в каких-то сферах находит способы их игнорировать, это исключительное событие. Но только ли в силу своего желания он так поступает? Сводимы ли конфликты элитных групп к конфликтам их представителей?

«Противниками либерального глобализма, по утверждению А. Халдея, выступают «сторонники автаркии», которые тянут в другую сторону: с «закрытием рынков, протекционизмом и опорой на собственные силы (идеология северокорейского чучхе)». Тут А. Халдей использует обычный прием, которым пользуются наши либералы, чтобы запугать обывателей, что если не подчинимся интересам мировой финансовой олигархии, то нас ждет «северокорейское чучхе» — пишет А. Айвазов.

Тут имеет место информационное искажение — А. Айвазов почему-то отнёс меня к сторонникам либерализма и противникам идей чучхе. Это совершенно напрасно. Во-первых, сторонники автаркии действительно тянут в сторону закрытия рынков и к протекционизму. Иначе они были бы глобалистами. И корейской разновидностью этого течения сторонников автаркии является учение чучхе — опоры на собственные силы ради сохранения суверенитета.

Во-вторых, я вовсе не либерал и не пугаю идеями чучхе, ибо являюсь сторонником этих идей, может, и не в столь радикальной форме, как в КНДР, так как это идея опоры на собственные силы и умение ограничивать потребности, если их удовлетворение ведёт к зависимости от внешних врагов.

А. Айвазов ставит мне в пример Трампа.

«Но Д. Трамп отнюдь не исповедует идеологию автаркии и «северокорейского чучхе», свою идеологию он называет «экономическим национализмом», и эта идеология пользуется всё большей популярностью в мире. Эту же идеологию исповедует лидер Китая Си Цзиньпин, лидер Индии Нарендра Моди и многие другие политические деятели современного мира, но только не правительство России», — утверждает А. Айвазов.

Тут вопрос терминов. Если понимать чучхе как корейский вариант общей теории экономического национализма, то Трамп, не называя это словом «чучхе», точно так же стремится к протекционизму и опоре на собственные силы, но в американском варианте. В мире есть только две концепции — открыться миру и закрыться от него. Всё, что сверх того, — то от лукавого. Разумеется, каждая страна подбирает смешанные варианты, исходя из своих сил и возможностей. Трамп и Ким Чен Ын — антиглобалисты, и это то, что у них есть общего. Я полностью разделяю концепцию антиглобализма, как бы она ни называлась.

Ким Чен Ын является сторонником левого консерватизма, а Трамп — правого. Двигаясь к консерватизму слева и справа, они встречаются в одной общей точке. Кстати, наиболее близкая концепция для России — левый консерватизм — это советский социализм. И мы исторически движемся в эту сторону и когда-то придём к этому пункту. Россия не может быть ни лево — или праволиберальной, ни правоконсервативной. Можно сказать, что левый консерватизм — это наша национальная идея.

Средством реализации теории антиглобализма для России является теория академика Сергея Глазьева, который справедливо упрекает правительство в безграмотности. Он утверждает, что современная экономическая наука давно определила, что монетаризм в его либеральном виде — как теория ограничения количества денег в обращении ради борьбы с инфляцией — есть однобокое и глупое воззрение.

Современные данные показывают, что к росту цен и спаду производства одинаково ведут как избыток, так и недостаток денег в экономике. Если денег много, то цены растут, но растёт и производство, пока рост цен не убивает стимулы к производству, и тогда оно падает. Это инфляционный шок. Дефляционный шок — другая крайность — это когда деньги изымают из экономики с целью сбить цены. Но не цены сбиваются, а деньги дешевеют, и потому на фоне роста цен падает производство, потому что оно испытывает искусственно созданный финансовый голод.

Избежать этой ловушки можно только определив нужный объём монетизации экономики, говорит Глазьев. И он совершенно прав. Но весь вопрос в том — кому нужно и зачем? Выпустить эмиссию — это выпустить власть. Для того чтобы построить такую экономическую модель, в России нужно совершить революционные изменения во власти. Взять под контроль эмиссию — означает свергнуть класс агентов мировых финансистов. Состояние России в данный момент не позволяет ей такого фронтального противостояния всему Западу.

Нынешняя структура правящего класса и его опорных групп в обществе не позволит воплотить сколь угодно разумные предложения Глазьева в жизнь. Одной воли лидера для перехода к методам Глазьева недостаточно. В России правящий класс, не считая чиновников, состоит из экспортёров сырья и обслуживающих их финансистов, которые подмяли под себя производственников. И этот класс не допускает никакого контроля над своими сверхприбылями.

Он связан с Западом, с их банками и правящими семьями. Их конфликт не сущностный, как у СССР с США, а технический — они нам хотят одного места, а мы хотим другого. Как два разных строя мы не ищем смерти друг друга. Речь только о переделе сфер влияния. И потому все конфликты Запада с нашими элитами во многом носят блефовый характер, как бы жёстко они ни прессовали друг друга.

Особенность нынешнего социального конфликта в России — это взаимоналожение двух конфликтов и их возможный резонанс. Первый конфликт — это конфликт внутри правящего класса крупной буржуазии за пирог прибыли. Это конфликт сырьевиков и производственников. С участием финансистов на стороне сырьевиков. Второй конфликт — это межклассовый конфликт Труда и Капитала в его марксистской формулировке. Он вернулся в нашу жизнь вместе с возвращением капитализма, что наше общество сейчас осознает во все большей и большей мере.

Эти два конфликта протекают одновременно, взаимонакладываясь и взаиморазгоняя друг друга. Кризис только усиливает остроту противостояния и лишения общества.

Задачей лидера политической системы является не дать этим двум энергиям попасть в резонанс, чтобы не разнести эту систему вдребезги. Поэтому вопрос контроля над сырьевыми корпорациями в России и модели финансирования производства есть политическая задача изменения способа распределения. А это не вопрос спора между условными либералами и националистами, а вопрос политической тактики Центра как единственного носителя интересов Целого в схватке между частями, каждая из которых преследует только свои частные интересы. Здесь мы должны подняться над экономической теорией и работать на уровне теории диамата или теории концептуальной власти.

Пока, подчеркну, с сожалением это констатирую, для концепции Сергея Глазьева нет точки входа в систему власти. Пусть он тысячу раз прав, но когда он говорит: «Нам нужна суверенная эмиссия», — а Владимир Путин понимает это как «Возьми дубину и пойди мочить в сортире сырьевую и банковскую элиту», взаимного понимания они не найдут. Это как теоретически убеждать Ленина в преимуществах коммунизма, с чем Ильич тысячу раз согласен и так, в то время как перед ним стоит только одна очень узкая, конкретная и практическая задача — как ему свергнуть Временное правительство.

Александр Халдей